dr.Hudson
Ну... Лоуренс Аравийский меня покорил. Только это долгая история, а пока - не могу не перенести сюда свой отзыв из ливлиба на потрясающую книгу. К сожалению, поняла я из нее не более 3 процентов. Это целая библия, однако.

Я не люблю, когда книги сравнивают со слоеным пирогом, а потому позволю себе повыпендриваться и сравню "Семь столпов" с луковицей - хорошей такой, с кучей шуршащих чешуек. Все потому что в произведении бессчетное количество разнообразных пластов:
-У Лоуренса шелестит каждая травинка и дует горячий хамсин, у Лоуренса восходит огненное губительное солнце и 126 блох копошатся в тонких одеялах. В его ночи звучит прерывистый шепот о страшных псах бени-хиллал за стенами крепости и дождь стучится в отсыревшие шатры. Его природа не мертва, его природа никогда не будет мертва, он умудрился с чудесным мастерством заключить пески и знойный ветер в текст, смог спрятать странные, протяжные арабские напевы среди страниц. Вы только почитайте, и ваши глаза заслезятся от поднятой верблюдами пыли, или порыв "разреженной чистоты" лизнет ваше лицо шершавым дуновением. Это уж как повезет:

Первое понятие об этом чувстве разреженной чистоты было мне дано в прежние годы, когда мы забрались далеко от извилистых равнин северной Сирии к развалинам римского периода, которые арабы считали дворцом, выстроенным в пустыне приграничным принцем для своей королевы. Глина для этого здания, как говорили, была для вящей роскоши замешена не на воде, а на драгоценных цветочных маслах. Мои проводники, принюхиваясь, как собаки, вели меня из одной разрушенной комнаты в другую, приговаривая: «это жасмин, это фиалка, это роза».
Но, наконец, Дахум увлек меня за собой: «Пойдем, узнаешь самый сладкий запах», - и мы пошли в главное помещение с зияющими оконными отверстиями на восточной стороне, и там пили раскрытыми ртами бессильный, чистый, ровный ветер пустыни, трепещущий рядом. Это медленное дуновение рождалось где-то за далеким Евфратом и тянулось через множество дней и ночей вдоль сухой травы до первой преграды, рукотворных стен нашего разрушенного дворца. Казалось, оно лениво бродило вокруг них, лепеча по-детски. «Это, - сказали они мне, - лучше всего: у него нет запаха».


- Ну а как же целый справочник о быте и нравах арабов, наполненный интереснейшими сведениями начиная от отношения к женщинам и заканчивая поэтапным поглощением риса из тазика? Здесь настоящий взгляд на "пылкий народ Востока" изнутри, не обремененный излишним приукрашиванием, но и все-таки не без некоторого романтизма. Кстати, раз уж я заговорила о женщинах, то и продолжу тему - женщины на Востоке, по словам Лоуренса, "инструмент для тренировки мышц". Нет, я, конечно, знала, что женщины у них существа второго сорта, но вот что на самом деле не второго, а тридцать четвертого, не догадывалась. Духовное родство у мужчин возможно только с равными себе, но уж точно не с женщинами, чей удел, к слову, не только "кирха, киндер, кюхен", но и практически вся работа вообще. Где-то там, в глубине книги, Лоуренс говорил даже о том, что и шатры прибывшей в селение армии ставили женщины. Камю, кстати, тоже писал об этом своеобразном "родстве с равными", но только в Греции: "Представьте себе, друзья там прогуливаются по улицам трогательной парой, держась за руку. Да, женщины сидят дома, а мужчины зрелого возраста, почтенные, усатые люди, важно шествуют по тротуару, сплетя свои пальцы с пальцами друга. На Востоке тоже так бывает? Возможно". У Лоуренса (буду называть его Л., для удобства) то же самое:

По меркам пылкого Востока, наши британские представления о женщине принадлежат северному климату, который так же сковывает обязательствами нашу веру. Здесь, в Средиземноморье, влияние женщин и предполагаемая цель их существования были ограничены сознанием того, что они связаны с физическим миром – в простоте, без вызова, как бедные духом. Но то же суждение, отрицая равенство полов, сделало любовь-партнерство и дружбу невозможными между мужчиной и женщиной. Женщина стала механизмом для упражнения мускулов, в то время как духовная сторона мужчины могла быть удовлетворена только среди равных. Так и возникали эти партнерские отношения мужчины с мужчиной, где человеческая натура питалась чем-то большим, чем контакт плоти с плотью.

Разумеется, речь в книге не только о женщинах и их второсортности. Л. рассказывает о поведении арабов во время подрыва поездов ("арабы, обезумев, носились вокруг, как угорелые, с непокрытыми головами и полуголые, вопя, стреляя в воздух, вцепляясь друг в друга когтями и лупя кулаками, крушили открытые вагоны и шатались туда-сюда с бесконечными тюками, которые потрошили около рельсов и разбрасывали, ломая все, что им было не по вкусу"), что, казалось бы, говорит о них как о диком, варварском народе, но это, разумеется ошибочно. Грабя турецкие поезда, арабы, захватив пленных, никогда не пытали их, не подвергали мучениям или унижению, чего не скажешь у самих турках - сколько раз Л. и его соратникам приходилось добивать своих раненых - турки славились зверствами.
Сюда же, к описанию бедуинов и арабского народа в целом, следует отнести и множество курьезных, забавных случаев, рассказанных Л. (нет, никто не может с точностью сказать, выдумал их Л. или нет, при его-то фантазии, но я уверена, что даже если выдумал, они вполне правдоподобны). Вот один из таких рассказов, тот, который чаще всего цитируют. Начнем классически: сидят в шатре Л., Фейсал и Ауда. А дальше:

Вдруг Ауда вскочил на ноги с громким: «Боже сохрани!» и бросился из палатки. Мы уставились друг на друга, и снаружи послышался шум, похожий на удар молота. Я вышел посмотреть, что это значит, а там Ауда наклонился над скалой, разбивая камнем на куски свою вставную челюсть. «Я забыл,- объяснил он,- мне дал это Джемаль-паша. Я ел хлеб моего господина турецкими зубами!» К несчастью, у него было мало своих зубов, так что с этих пор мясо, которое он любил, было для него трудной и болезненной пищей, и он ходил полуголодным, пока мы не взяли Акабу, и сэр Реджинальд Уингейт не прислал ему дантиста из Египта, чтобы сделать ему союзническую челюсть.

Если это не показывает не только нрав Ауды, но и непокорный характер арабов в целом, киньте в меня камень)
- Сами военные действия Л. описывает с горечью. Те, кто знаком с историей, знают - Л. был послан в Аравию как британский агент, но ввиду своего расположения к арабам (и еще, наверняка, играли роль тысячи факторов, о которых мы никогда не узнаем), хотел для них независимости от турецких интервентов (и от британских, да). Но знал, что это никак не возможно: "Мне приходилось убеждать себя, что британское правительство действительно может выполнить свои обещания". Таким образом, Л. вел двойную, и чудовищно тяжелую, игру - убеждая арабов в абсолютной незаинтересованности Британии касательно стратегических пунктов и территории, он одновременно уверял Алленби и компанию в том, что полностью, и душой и сердцем, на стороне англичан. Чувствовал он себя при этом, по его же словам, "фальшиво".
-Тяжелее всего мне сказать что-то о личности самого Л. Будучи известным выдумщиком, мифологизатором, что он мог приукрасить, что придумать, о чем умолчать? Книга наполнена его "самокопанием", но оно, в то же время, странно, пугающе отстраненное, будто он пишет о малознакомом человеке, а не о себе самом. Л. и сам на это указывает: "Теперь я обнаружил, что распадаюсь на части. Одна часть продолжала осторожно ехать, щадя утомленного верблюда, помогая каждому его шагу. Другая, нависая справа вверху, с любопытством склонилась и спрашивала, чем занимается тело". И подобным образом с ним, похоже, происходило в минуту любой опасности, потому он так равнодушно описывает собственные страдания. Но тут я вступаю на тонкий лед.
Я много читала о точке зрения Л. на самоуничижение и жертвенность, но делать выводы по этому вопросу не хочу. Я не знаю, придумал ли он эпизод в Дераа (уж слишком подробно, безжалостно по отношению к себе и, снова - равнодушно), но по всей книге Л. разбросал десятки намеков на... я даже не знаю, на очищение души за счет укрощения тела? Ну, например, здесь: "Жертва, отдающая себя на заклание, получает редкий дар самопожертвования; нет большей гордости и почти что нет большей радости в мире, чем этот добровольный выбор - принять на себя чужую беду, чтобы совершенствовать себя", или вот в этом месте, когда Л. говорит об арабах, но затем, уже дальше по тексту, переходит с "они" на "мы":

Служение как образ действий было глубоко преображено в умах Востока их навязчивым противопоставлением плоти и духа. Эти молодые ребята искали удовольствия в подчинении, в уничижении тела, чтобы находить величайшее облегчение в равенстве духа; и почти что предпочитали служить, а не властвовать, потому что служение обещало более богатый опыт и меньше стеснений в быту.

Сам Л. хотел какого-то руководства над собой, повторял, что он "археолог и поэт, ставший военным", что никогда не хотел заниматься военным делом на практике и потому в конце, после взятия Дамаска, когда прибыл Алленби, он мог "расслабиться рядом с уверенностью, решительностью и добротой, которые воплощал Алленби, и о которых я мечтал".
Но я ощущаю, что тонкий ледок предположений под моими ногами треснул, я начинаю рассуждать коряво и обрывочно, а потому, пожалуй, не буду пока писать здесь свое мнение касательно этой самой "жертвенности", пока не пойму чуть лучше.

Это одна из моих любимых фотографий. Нижний ряд, третий слева Фейсал, рядом справа Лоуренс (безмерно трогательный) и, кажется, Дахум.